Васи́ль Костянти́нович Королі́в (Стари́й) (17. II. 1879 – 11. XII. 1941)
ЗГАДКИ ПРО МОЮ СМЕРТЬ
(события происходят на "полтавщине") перевод мой

"...Мы и поехали той степью, где были обширные пастбища Кочубеевых овечьих отар. Ехали пожелтевшими травами медленно, куняя на седлах. Увидели очень издалека большие стада и заметили, как от них отделяется несколько серых точек, что быстро несутся к нам, прорезая, как сказал бы наш поэт, "сорняк нетронутых степей". Показалось нам, что к нам долетают и человеческие голоса. Уже потом мы узнали, что это были предупреждающие возгласы овцеводов, людей таких же примитивных, как и наши старинные "овчухы". Неожиданно из-под ног наших лошадей вспорхнул табун куропаток и своим фурчаниемм напугал мою Люизу. Она хвицнула задом, а я от неожиданности сел ей на шею.
И хорошо, что так: это движение согнало с меня и моего брата дрему. Не упал же я, ибо же был хорошо вправлен держаться в седле, хоть и сонный. И моя кобыла, и "Ворон" под братом, вдруг захрапели и молнией сорвались в галоп: близко за нами, как пули на Кармелюка, безумно катились с десяток огромных серых овчарок, битком заросших длинными космами. Мы склонились к гриве и зажали лошадям бока стременами. Я все пытался вытащить из кармана револьвер, но мои попытки были безнадежны: лошади несли с такой быстротой, что нам захватывало дух и надо было отклонять голову на-бок, чтобы вздохнуть. Где уж там манипуляции в заднем кармане, хотя бы удержаться в седле! А овчарки все гнали у нас в пятках, в расстоянии каких-то двадцати шагов.
Мы осознавали, что как бы какая-то из наших лошадей споткнулась и упала или сбросила кого-то из нас с седла, после этого осталось бы только окровавленное место. Даже второй не мог бы попытаться спасти, ибо не остановил бы ошалелого коня. Поэтому, обняв молча вытянутые лошадиные шеи, мы слились со своими лошадьми, дав им волю делать, что сами знают.
Пробежав километра три, собаки отстали. Лошади уменьшили бег, но их шкура под белой пеной дрожала, как при лихорадке. Я посмотрел на брата и удивился: его воспаленное солнцем и разогретое вином, всегда красное лицо было словно из серой, зеленоватой бумаги, только искрами горели широкие зрачки.
- А. .. ты ... зн-а-ешь, - заикаясь спросил он, - что ты б-б-белый, как мел?
- Конечно, знаю: вижу же себя в тебе! А ведь те цуцики без сомнения б нас разукрасили ..."