Оригинал
тутЧерно-белая сказка
Самому лучшему Псу и его Человеку
Пес уже почти не ходил. Для него, не очень здорового с детства, взятого полуживым из какого-то подозрительного, якобы служебного питомника, где на него, похоже, притравливали других собак,- десяток лет оказался рубежом, который он с трудом переполз. Все старые болячки, которые Человек вывел было у Пса,- полезли теперь наружу: и слабый живот, и отит, и экземы,- и даже побитый когда-то позвоночник стал петь своему Псу печальные собачьи песни. А главное - Пес, когда-то радостно громыхавший карабином брезентового поводка не то что при слове,- при одной мысли Человека: "Гулять",- этот стремительный, могучий черно-белый Пес только тяжело вздыхал и иногда пытался, царапая старый паркет, приподнять с подстилки ставший непослушным зад.
И еще - Пес стал совершенно равнодушен к мороженому. У тех, что помнил, как появление лакомых брикетиков вызывало подъем лохматого "козырька", и на заросшей морде вдруг обнаруживались прекрасные, миндалевидные карие глаза: "Человек!.. Ну неужели... ты... не дашь мне... это?" - и как летело сливочное удовольствие, и как раздавалось в прыжке аппетитное "Хамк!" неожиданно длинной, белозубищей крокодилячьей пасти,- у тех застревал в горле холодный кусок, когда вместо лакомкиной радости следовал все тот же тяжкий стариковский, с привывом вздох. Ибо Пес практически потерял нюх, а глаза постепенно заплывали неведомо откуда взявшимися бельмами.
Одного только не утратил Пес - пронзительного своего разума. Еще смолоду за ним замечено было умение понимать не только нескАзанное, но и несказАнное, и даже совершенно несказуемое. Принимая самое заинтересованное участие во всех разговорах Человека, Пес сопровождал беседы то сосредоточенным гудением, то сомнительным хмыком, то одобрительным "Бууу...". Длительные наблюдения показали, что проекты и идеи, к которым Пес отнесся неодобрительно,- либо лопались, либо - детальный анализ показывал наличие в них скрытых ям и гнилушек. Зато повороты темы, которые Пес признал достойными и заслуживающими развития,- обычно давали толковые плоды. Со временем Пес научился формулировать свое отношение к идеям более развернуто и недвусмысленно,- а Человек, в свою очередь,- довольно однозначно их интерпретировать. Тем более, что в бурчании Пса все чаще проскальзывали совершенно человеческие интонации: словно некто пытается возражать или поддакивать с набитым ртом. И даже когда слег - Пес, пусть негромко и как бы через силу,- продолжал собеседовать. Поэтому, когда к Человеку приходили друзья,- разговаривать присаживались поближе к лежанке Пса, чтобы глохнущему мудрецу было сподручней принимать участие в разговоре. Гостей Пес теперь приветствовал, едва приподнимая морду.
Когда Пес был еще на ногах, то - где бы ни приводилось заночевать ему со своим Человеком иль без него,- по нескольку раз за ночь он обходил, размеренно цокая когтями, всю квартиру,- и лично проверял каждого спящего: все ли ладно, не снится ли пакость. В глаз, в ухо или в щеку тыкалось холодное, нежное, мокрое,- фукало негромко и - цок-цок-цок - отправлялось дальше. Смотрящего дрянные сны Пес непременно будил: если носа для этого недоставало, в ход шла тяжелая когтистая лапа, настойчиво выковыривающая кошмаровидца из одеяла. Теперь же Пес не обходил и своей комнаты, лишь слегка привечая пришедшего движением бровечелки: а, мол,- это ты... Правда, научился беззвучно окликать нескольких самых-самых своих людей...
Человек подбирал ему самые осторожные корма и колол витамины. Выпаивал, как в детстве, кефиром. Лечил, сколь возможно, глаза и уши. Замывал то, что упускало на пол отказывающее Псу тело, постоянно стирал и клал свежие подстилки. Взял всю возможную работу на дом - следил за температурой в доме и несколько раз в день, взяв Пса на руки, выносил его во двор.
Поднятый и поставленный на ноги, Пес еще мог понемногу стоять,- правда, дела свои справлял уже по-дамски, иначе - падал. Но уже не нюхал воздух, не смотрел по сторонам - окончив дело, отходил на пару шагов и ложился. И когда после отепели в феврале выпал пушистый новый снег, а Пес, так любивший когда-то зарывать в него морду по самые уши,- просто лег в это холодное белое, Человеку пришли слова: "последняя зима".
Человек не хотел отпускать Пса. Держал его собой, работал батарейкой, износившись до крайней, невменяемой усталости. Человек сказал Псу, себе и всем: Пес будет жить, пока жизнь не станет Псу в тягость. "Как ты узнАешь?" - спросили его. Человек ответил: "Он скажет."
В конце марта Пес перестал "бурчать". Почти не глотал поданное в пасть. В ответ на прикосновение Человека - не поднял бровей. А вынесенный на оттаявший двор - просто лег. Сразу лег - и тихо, дооолго вздохнул, как может вздохнуть только смертельно уставший Пес. И Человек понял.
Человек принес Пса домой и достал две ампулы, полученные загодя у знакомого зверьего доктора. Те, что нужны, чтобы Пес глубоко и покойно уснул. И легко, оставив хворое тело, отправился бы в свой дальний прекрасный край, где бегают вкусные кошки, где полно неподписанных деревьев, где одновременно растет аппетитная трава, шуршат кучи сухих листьев и громоздятся хрустящие сугробы, а главное - где прекрасные колли кокетливо виляют пушистыми задками - и не ускользают больше от нечистокровного потомка двух тяжелых псовых семейств...
Через полчаса Человек вынес Пса на чистой подстилке - и положил его, уже твердеющего, в багажник машины. Он ехал на давно присмотренную поляну - достаточно далеко от дороги и от реки - почти правильный круглый пролунок в не слишком густых зарослях, полупесчаный, не заливаемый паводками. Там и снег стаивал, и подсыхало раньше, чем в округе.
Человек аккуратно подрезал лопатою дерн, отвалил. Заглубился в песчаную "подушку". Уложил Пса, обернутого теплыми подстилками, и закрыл этот земляной дом. Развернулся и уехал.
Несколько часов он колесил не глядя - куда, зачем,- какой-то сбрендивший и патологически здравый автопилот вел Человека, и вел Человеком машину. А ближе к сумеркам Человек обнаружил себя все на той же поляне, в центре которой едва выделялся прямоугольник с заваленными углами.
Деревья вокруг поляны тихо сияли. По мере того, как углублялись сумерки, россыпь огоньков на ветвях плавно разгоралась, словно кто-то медленно двигал рычажок реостата. Человек, обычно не оставлявший непонятное - непОнятым,- стоял на краю поляны, не делая попыток присмотреться даже к ближним ветвям. короткая мысль: "Светлячки?" сбилась на "Какие светлячки, еще не апрель даже..." - да с тем и канула. Мягкий, легкий свет заполнил поляну... и стал, угасая, растворяться в подступающем тумане. Огоньки истаяли с последним шорохом сумерек. Ночь приняла Человека. А где-то далеко, в блеске весеннего ветра, бежал на запах радости большой черно-белый Пес.